Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— А! Узнал, рыжий!

— Вас-то не узнать! Да будь вы иголка, так я вас в стоге сена сыскал бы…

— Так-так… Вон и Маланья узнала… Ах ты, псина глупая!

Собачонка, казалось, одурела от радости, она так и лезла на дроги.

— Какими судьбами сюда попал с Прута, рыжий? — спрашивал доктор.

— Да с полковником Шталовым, ваше благородие, из Хотин-города.

— Давно? И как пробрались в Москву?

— Еще летось… Ну, и в карантее проклятом высидели…

И Маланья с нами, тоже службу несет…

— А приятель твой, «хохли — все подохли?» А? Где?

— Забродя-то, ваше благородие?

— Да. В Туреции остался? Жив?

Собачонка при слове «хохол» даже завыла…

— «Ишь, шельма, как любит ево», — проворчал солдат.

— Так где он? — приставал доктор. — Жив?

— Да в карантее с нами был…

Рыжий замолчал.

— Ну и что ж?

— Тосковал шибко… Заговариваться стал, все Горпину какую-то вспоминал, да вишневый садочек, да леваду какую-то там, Бог его знает. Совсем рехнулся человек… Горпина да Горпина… Нашего брата, ваше благородие, эти Горлинки до добра не доведут… Эх! Кусай ее мухи!.. — И рыжий отчаянно махнул рукой и замолчал…

X. СМЕРТЬ ГРЕШНИКОВ ЛЮТА!

Время между тем шло, и чудовище разрасталось все более и более в форме какого-то гигантского тысяченога, бесчисленные лапы которого с каждым днем все крепче обхватывали Москву, словно паук муху… Муха билась в цепкой паутине чудовища и еще более запутывалась…

По глазам веселого доктора, по озабоченности всех врачей медицинской коллегии — Шафонского, Эразмуса, Ягельского, Лерхе и других, Еропкин видел, что Москва погибает в лапах чудовища… Надо отрезать этот страшный карбункул России от всего остального государственного тела…

И вот московские медицинские власти к концу апреля приходят к неизбежному убеждению, как слепые к стене, что «предосторожность о сбережении целого государства требует: город Москву, как неминуемое и повсеместное во всех делах с прочими местами имеющий сообщение, — запереть»…

И Москву запирают, заколачивают гробовую крышку, оставив несколько продушин: из всех четырнадцати застав, которыми Москва, как зараженное сердце — артериями, могла выбрасывать заразу во все концы государственного организма, оставляют открытыми семь — Калужскую, Серпуховскую, Рогожскую, Преображенскую, Троицкую, Тверскую и Дорогомиловскую, а все остальные запирают… Далее, в известном расстоянии от Москвы устраивают особую цепь с заставами: эти заставы должны перехватывать всякого, кто едет к Москве, откуда бы то ни было… Далыпе-де ни шагу: там ад и смерть!

Но всего более боялись, чтобы чудовище не вырвалось из Москвы по направлению к северу и не помчалось по питерской дороге… А там, там уже нет никому спасения… И вот со стороны Питера протягивается вдоль зараженного сердца России новая цепь: бейся, сердце России, об свои ребра, бейся, глупое, и не посылай свою зараженную кровь к голове, к мозгу, голова еще не тронута у России.

Но сердце и тут бы подпакостило, если б голова заблаговременно не подумала об этом. Из Петербурга пришло повеление: всех, кто бы ни ехал в Петербург или другие места мимо Москвы, в Москву не пускать, а направлять, через заставы, окольными путями…

— А ведь укусит себя до смерти, — качал головой веселый доктор, встретившись с отцом Ларисы в гошпитале.

— Кто укусит? — спрашивал тот.

— Москва Белокаменная…

— Как укусит?

— Да как же! Ее обложили теперь кругом огнями да заставами, словно скорпиона… А ведь когда скорпиона окружат огнем, то он себя убивает своим хвостом… Ох! Убьет себя и Москва своим хвостом…

Но об этом еще никто не думал тогда…

Чтобы воздвигнуть между Москвою и Петербургом неприступную живую стену, непроезжаемую и неперелетаемую, императрица отрядила из Петербурга особые сберегательные кордоны в Тверь, Вышний-Волочек и Броницы, под главным распоряжением генерал-адъютанта Брюса…

— Я вас, граф, за то посылаю туда, — говорила императрица, давая Брюсу это не особенно приятное поручение, — что ваш славный дедушка не предуведомил нас в своем «календаре» о постигшем нас ныне несчастий… А сие он должен был сделать по долгу службы, — добавила она, улыбаясь.

Прошел и май, а Москва все звонила в колокола, ожидая каменного дождя да огненной реки… Чудовище то там, то сям выхватывало жертву за жертвой, а москвичи, слушая рассказы «гулящих попиков» о «пифике» да о «сониях», все прятали одежду после чумных больных, потом несли ее на рынок, а затем умирали сами и морили покупателей, не дождавшись каменного дождя…

Прошел июнь, нет каменного дождя. Прошел июль, нет огненной реки… Страшные пророчества «пифика» еще впереди…

Наступил август… Мертвые тела уже валяются по улицам и гниют под лучами знойного солнца…

— Что пишут эти коллежские бабы? — пасмурно спрашивает Еропкин веселого доктора после объезда города. — Мои лошади и то видят, что Москва пропадает: то и дело коляска моя наезжает на трупы.

Под «коллежскими бабами» Еропкин разумеет членов медицинской коллегии.

Веселый доктор, стоя у стола, развертывает бумагу и читает:

— «Моровая язва, называемая еще все в народе прилипчивая горячка, так ныне со всеми своими знаками, яко-то черными пятнами, а более уже бубонами и карбункулами, свирепствовать начала, что не только в домах многое число мертвых ежедневно умножаться, но и по улицам показываться стало»…

— То-то теперь только заметили бабы! — как бы про себя процедил Еропкин. — Ну!

— «Причина таковому идущим по улицам скорому смертному поражению не та была, — продолжал веселый доктор, пряча глаза в бумагу, чтобы такий умерший, не имев никакой прежде болезни, вдруг якобы от зараженного воздуха умер, но такая смерть оттого происходит, что всяк, особливо из простого народа, старается утаивать свою болезнь и всячески, будучи уже действительно заражен, до тех пор перемогается, пока она по своему лютому качеству скоропостижно не умертвит… Таковые по улицам умершие чрез долговременное непогребение от теплого нынешнего воздуха, дабы не могли портиться и от того бы здоровым не могло вреда приключиться, велено их отныне впредь без всякого врачей осмотра и как можно скорее погребать. Для скорейшего же в том производства определены особые офицеры, которые, разъезжая часто по городу и усматривая по улицам умерших, тот же час частным смотрителям тех частей, где те тела лежат, дают Знать, дабы они их велели погребать…»

— Да погребать уж некому, — мрачно сказал Еропкин. — Полицейские десятские все перемерли.

— Оставим мертвецов погребать мертвых, ваше превосходительство, — загадочно сказал веселый доктор.

— Как? — вскинул на него глаза Еропкин.

— У нас, ваше превосходительство, есть много живых мертвецов: ими полна розыскная экспедиция, а равно тюрьмы… Пусть преступники, осужденные на смерть или на каторгу, погребают мертвых… Их следует выпустить из ост-рогов, одеть в одежду мортусов и определить в погребателей!..